Zara Aleksandrovna Dolukhanova: March 15, 1918 – December 4, 2007

Dolukhanova was an important Russian mezzo-soprano of Armenian descent, who was not heard that frequently in the West for political reasons.

Although I have posted Dolukhanova before, I wanted to post her renditions of Tchaikovsky, Medtner, and Rachmaninov, all important Russian composers.

Уж гасли в комнатах огни

Уж гасли в комнатах огни…
Благоухали розы…
Мы сели на скамью в тени
развесистой берёзы.

Мы были молоды с тобой!
Так счастливы мы были
нас окружавшею весной,
так горячо любили!

Двурогий месяц наводил
на нас своё сиянье;
я ничего не говорил,
боясь прервать молчанье…

Безмолвно синих глаз твоих
ты опускала взоры –
красноречивей слов иных
немые разговоры.

Чего не смел поверить я,
что в сердце ты таила, –
всё это песня соловья
за нас договорила.

Uzh gasli v komnatakh ogni

Uzh gasli v komnatakh ogni…
Blagoukhali rozy…
My seli na skam’ju v teni
razvesistoj berjozy.

My byli molody s toboj!
Tak schastlivy my byli
nas okruzhavsheju vesnoj,
tak gorjacho ljubili!

Dvurogij mesjac navodil
na nas svojo sijan’e;
ja nichego ne govoril,
bojas’ prervat’ molchan’e…

Bezmolvno sinikh glaz tvoikh
ty opuskala vzory –
krasnorechivej slov inykh
nemye razgovory.

Chego ne smel poverit’ ja,
chto v serdce ty taila, –
vsjo `eto pesnja solov’ja
za nas dogovorila.

The lights in the room are already out

The lights in the room are already out . . .
The roses were scented
We were seated on a bench in the shadows
Near a birch

How young we were!
And how happy
Surrounded by spring
How much we loved one another!

The crescent moon throws
Its light on us;
I say nothing,
Out of fear to break the silence.

Your blue eyes silently
Gazing at the earth:
Eloquent words
Form an unspoken conversation.

What I didn’t dare tell you,
What you hid in your heart,
In the nightingale’s song
Was all contained.

Rachmaninoff used Pushkin’s “The Muse,” which he dedicated to Marietta Shaginyan, aSoviet novelist, for his first song of the Fourteen Songs. Pushkin describes a singer who was taught in childhood by the Muse to play and write music. Shaginyan sent Pushkin’s “The Muse” to Nikolai Medtner as well, who also dedicated a piece to Shaginyan (Martyn 1990, 236).

Муза

В младенчестве моём она меня любила
И семиствольную цевницу мне вручила;
Она внимала мне с улыбкой, и слегка
По звонким скважинам пустого тростника
Уже наигрывал я слабыми перстами,
И гимны важные, внушенные богами,
И песни мирныя фригийских пастухов.

С утра до вечера в немой тени дубов
Прилежно я внимал урокам девы тайной;
И радуя меня наградою случайной,
Откинув локоны от милого чела,
Сама из рук моих свирель она брала.
Тростник был оживлен божественным дыханьем
И сердце наполнял святым очарованьем.

Muza

V mladenchestve mojom ona menja ljubila
I semistvol’nuju cevnicu mne vruchila;
Ona vnimala mne s ulybkoj, i slegka
Po zvonkim skvazhinam pustogo trostnika
Uzhe naigryval ja slabymi perstami,
I gimny vazhnye, vnushennye bogami,
I pesni mirnyja frigijskikh pastukhov.

S utra do vechera v nemoj teni dubov
Prilezhno ja vnimal urokam devy tajnoj;
I raduja menja nagradoju sluchajnoj,
Otkinuv lokony ot milogo chela,
Sama iz ruk moikh svirel’ ona brala.
Trostnik byl ozhivlen bozhestvennym dykhan’em
I serdce napolnjal svjatym ocharovan’em.

The muse

In my childhood she loved me
And presented me with a flute of seven barrels;
Smiling, she listened to me,
And gently touching the sound holes of the hollow reed
With my feeble fingers, I played
Both solemn hymns, inspired by gods,
And Phrygian shepherds’ peaceful songs.

From morn until evening, in the grove’s mute shade,
I heeded diligently the secret maiden’s words;
And, rejoicing with unexpected favor,
Having brushed away the locks from her sweet brow,
She, herself, would take the pan pipes from my hands.
The reed was animated by divine breath
And my heart filled with sacred enchantment.

О, не грусти по мне! Я там, где нет страданий…

О, не грусти по мне! Я там, где нет страданий
Забудь былых скорбей мучительные сны…
Пусть будут обо мне твои воспоминанья
Светлей, чем первый день весны.
О, не тоскуй по мне! Меж нами нет разлуки:
Я так же, как и встарь, душе твоей близка,
Меня по-прежнему твои волнуют муки,
Меня гнетет твоя тоска.
Живи! ты должен жить. И если силой чуда
Ты здесь найдёшь отраду и покой,
То знай, что это я откликнулась оттуда
На зов души твоей больной.

O, ne toskuj po mne! Ja tam, gde net…

O, ne toskuj po mne! Ja tam, gde net stradan’ja
Zabud’ bylykh skorbej muchitel’nye sny…
Pust’ budut obo mne tvoi vospominan’ja
Svetlej, chem pervyj den’ vesny.
O, ne toskuj po mne! Mezh nami net razluki:
Ja tak zhe, kak i vstar’, dushe tvojej blizka,
Menja po-prezhnemu tvoi terzajut muki,
Menja gnetet tvoja toska.
Zhivi! ty dolzhen zhit’. I jesli siloj chuda
Ty zdes’ najdjosh’ otradu i pokoj,
To znaj, chto `eto ja otkliknulas’ ottuda
Na zov dushi tvojej bol’noj.

Oh, don’t be sad !

Oh, don’t be distressed because of me!
I am where there is no suffering,
I forget the sad and torturous dreams of the past.
May all your memories of me be as light as
The first day of spring!
Oh, do not be sad because of me!
There is no separation between us,
As before I am close to your soul.
As before, your suffering affects me, your sadness weighs upon me.
Live! You must live!
And if, by some miracle,
You find consolation and peace
You will. Know that, from here, I shall have answered
The call of the suffering of your soul.

Сирень

По утру, на заре,
По росистой траве,
Я пойду свежим утром дышать;
И в душистую тень,
Где теснится сирень,
Я пойду своё счастье искать…

В жизни счастье одно
Мне найти суждено,
И то счастье в сирени живёт;
На зелёных ветвях,
На душистых кистях
Моё бедное счастье цветёт…

Siren’

Po utru, na zare,
Po rosistoj trave,
Ja pojdu svezhim utrom dyshat’;
I v dushistuju ten’,
Gde tesnitsja siren’,
Ja pojdu svojo schast’e iskat’…

V zhizni schast’e odno
Mne najti suzhdeno,
I to schast’e v sireni zhivjot;
Na zeljonykh vetvjakh,
Na dushistykh kistjakh
Mojo bednoje schast’e cvetjot…

Lilacs

In the morning, at dawn,
Through the grass wet with dew,
I will go to breathe the fresh air;
There, in the fragrant shade,
where the lilac crowds,
I will go to seek my happiness…

In life, only one happiness,
Will I find,
It dwells in a lilac bower;
On green branches,
In the fragrant clusters,
My meek happiness blossoms…

День ли царит, тишина ли ночная

День ли царит, тишина ли ночная,
В снах ли бессвязных, в житейской борьбе,
Всюду со мной, мою жизнь наполняя,
Дума все та же, одна роковая,
Всё о тебе!

С нею не страшен мне призрак былого,
Сердце воспрянуло снова любя…
Вера, мечты, вдохновенное слово,
Всё, что в душе дорогого, святого,
Всё от тебя!

Будут ли дни мои ясны, унылы,
Скоро ли сгину я, жизнь загубя!
Знаю одно, что до самой могилы
Помыслы, чувства, и песни, и силы,
Всё для тебя!

Den’ li carit, tishina li nochnaja

Den’ li carit, tishina li nochnaja,
V snakh li bessvyaznykh, v zhitejskoj bor’be,
Vsjudu so mnoj, moju zhizn’ napolnjaja,
Duma vse ta zhe, odna rokovaja,
Vsjo o tebe!

S neju ne strashen mne prizrak bylogo,
Serdce vosprjanulo snova ljubja…
Vera, mechty, vdokhnovennoje slovo,
Vsjo, chto v dushe dorogogo, svjatogo,
Vsjo ot tebja!

Budut li dni moi jasny, unyly,
Skoro li sginu ja, zhizn’ zagubja!
Znaju odno, chto do samoj mogily
Pomysly, chuvstva, i pesni, i sily,
Vsjo dlja tebja!

Whether day dawns

Whether day dawns or in the stillness of night,
Whether in a dream or awake,
Everywhere I go, I am filled entirely
With one thought alone:
Only of you!

Gone is the grief that has tortured me,
Love alone reigns supreme within my heart…
Courage, hope, and eternal devotion,
All that is good, united in my soul,
All that my soul holds dear or sacred,
It is all because of you!

Whether the rest of my days pass in joy or in sadness,
Whether my life ends soon or late,
I know that, though death overtake me,
All my hope, feeling, song, and strength,
All, all, all are for you!

Вальс

Могу ль забыть то сладкое мгновенье,
Когда я вами жил и видел только вас,
И вальса в бешеном круженье
Завидовал свободе дерзких глаз.
Я умолял: постой, чудесное мгновенье,
Вели, чтоб быстрый вальс вертелся не вертясь,
Чтоб я не опускал с прелестной вечно глаз,
И чтоб забвение крылом одело нас…

Val’s

Mogu l’ zabyt’ to sladkoje mgnoven’e,
Kogda ja vami zhil i videl tol’ko vas,
I val’sa v beshenom kruzhen’e
Zavidoval svobode derzkikh glaz.
Ja umoljal: postoj, chudesnoje mgnoven’e,
Veli, chtob bystryj val’s vertelsja ne vertjas’,
Chtob ja ne opuskal s prelestnoj vechno glaz,
I chtob zabvenije krylom odelo nas…

Waltz

Can I ever forget that sweet moment,
When I lived in you and saw only you,
And in the waltz’s frenzied round
Envied the freedom of your impudent eyes?
I begged: stay, you wonderful moment!
Make the fast waltz turn
without turning,
So I’d never let my eyes leave the lovely one
And oblivion would fold us in its wing . . .

И больно, и сладко

И больно, и сладко,
Когда, при начале любви,
То сердце забьётся украдкой,
То в жилах течет лихорадка,
То жар запылает в крови…
И больно, и сладко!..

Пробьёт час свиданья,—
Потупя предательный взор,
В волненьи, в томленьи незнанья,
боишься, желаешь признанья,
Начнёшь и прервёшь разговор…
И в муку свиданье!..

Не вымолвишь слова…
Немеешь… робеешь… дрожишь…
Душа, проклиная оковы,
Вся в речи излиться б готова…
Но только глядишь и молчишь —
Нет силы, нет слова,
и только глядишь и молчишь!

И сладко, и больно…
И трепет безумный затих;
И сердцу легко и раздольно…
Слова полились бы так вольно,
Но слушать уж некому их,—
И сладко, и больно!…

I bol’no, i sladko

I bol’no, i sladko,
Kogda, pri nachale ljubvi,
To serdce zab’jotsja ukradkoj,
To v zhilakh techet likhoradka,
To zhar zapylajet v krovi…
I bol’no, i sladko!..

Prob’jot chas svidan’ja,—
Potupja predatel’skij vzor,
V volnen’i, v tomlen’i neznan’ja,
Bojas’ i zhelaja priznan’ja,
Nachnjosh’ i prervjosh’ razgovor…
I v muku svidan’e!..

Ne vymolvish’ slova…
Nemejesh’… robejesh’… drozhish’…
Dusha, proklinaja okovy,
Vsja v rechi izlit’sja b gotova…
No tol’ko gljadish’ i molchish’ —
Net sily, net slova!

I sladko, i bol’no…
I trepet bezumnyj zatikh;
I serdcu legko i razdol’no…
Slova polilis’ by tak vol’no,
No slushat’ uzh nekomu ikh,—
I sladko, i bol’no!..

Both painful, and sweet

Both painful, and sweet,
when you first fall in love
your heart is clogged by fear,
fever flows in your veins,
your blood flames with heat…
painful and sweet!

The hour of goodbye strikes, –
your eyes dim and fill with betrayal,
in the excitement, in the langor of innocence,
you’re afraid, unwilling to recognize it, –
You start to speak and then fall silent…
the pain of goodbye!

Don’t say a word…
You fall mute, become shy, tremble;
a soul, cursing its shackles,
wanting to pour out your prepared speech…
You have neither power, nor words,
and you just stare and try to respond!

Both sweet, and painful…
The thrill of love’s madness subsides;
and heart calms and becomes free…
Words flowed so easily,
but there’s no one left to listen to them.
sweet and painful.

Zara Dolukhanova

Born in Moscow, Dolukhanova initially trained as a pianist and a violinist but began studying singing at the Gnessin Institute (an elite music school second only to the Moscow Conservsatory) while still in her teens. She made her operatic debut in 1938 as Siebel in Faust in a performance in Yerevan, Armenia, and remained there for three years singing minor roles in the local company.

Following her return to Moscow in 1944, she became a popular soloist with All-Union Radio, deploying her robust, agile mezzo in broadcasts of concerts and operas performances. Throughout the late 1950s, she was a frequent and featured soloist with the Moscow Philharmonic, performing repertoire – Handel, Haydn, Rossini, Meyerbeer and arie antiche, in particular – little known during the country’s Communist era. A bel canto specialist, she received particular acclaim for her performances as the heroines in Italiania in Algeri and La Cenerentola. After 1963, she began to take on soprano roles, including Norma, Aida, Tosca and Cio-Cio-San. Dolukhanova is also credited with performing the Russian premieres of Strauss’s Four Last Songs and Suor Angelica.

For a Soviet singer, Dolukhanova also toured a great deal, traveling to give concerts in England, France, Scandinavia and Latin America. Her acclaimed U.S. debut came in 1959, in New York, and she returned in 1970 for another successful tour.

In 1970, she began a lengthy teaching stint as part of the faculty of the Gnessin Institute. She died in Moscow at age 89.